Случай с кандидатом

Сегодня на работе пошел на обед — пообедать. Иду по улице, подхожу к столовке, на крыльце сидит бомж. Захожу, кушаю гороховый суп и пельмени. В процессе поедания вдруг вспоминаю про бомжа и тут же про фильм «День сурка». Задумываюсь о том, что есть же такие фильмы, которые смотришь многократно и не устаёшь их смотреть ещё и ещё, что в этом фильме был бомж, которого кормил Билл Мюррей. И мне тоже захотелось покормить того, который остался на крыльце.

Я подумал, что вряд ли мне получится завести его в столовку, но хотя бы пирожки ему смогу купить. Окрылённый своей святостью, вылетаю сытый из столовки, а бомжа уже нет. Грусть овладела мной — не проявил гражданской заботы вовремя, не поставил себе галочку в зачёт, прежде себя решил ублажить и не помог истинно нуждающемуся.

Смотрю, а бомж недалеко ушел — сидит чуть далее на скамейке, всё такой же убитый жизнью и, как мне показалось, — из-за чего и возникла тяга к нему, — скромный, как будто стыдливый своего положения.

Я сначала спасовал: мимо прошел. Но остановился недалеко. Со второй попытки мне удалось пересилить страх (перед обществом, которого боюсь за осуждение), подошел к нему и спросил:

— Вы есть хотите?

Он сначала не понял меня. Потом, когда узрел, что я не бить его пришел, тут же предложил мне помочь ему деньгами на пиво, мол, ребро сломал, ходить тяжело.

Казалось бы, почему не возмутиться? Я к нему с чистыми намерениями, а он мне про грязный алкоголь. Но я не из благородных, мне приятно, когда со мной по-честному. Я снова спросил его про голод и предложил ему пирожки, которые готов купить для него. А он снова про пиво и про ребро. Я достал десятку и дал ему. Он попросил помочь ему подняться со скамейки и довести до гастронома. Пришлось согласится, хоть телесный контакт и не входил в мои планы — только святая питательная программа.

Неторопливым шагом прихрамывающего человека мы отправились в неопределенную сторону. Мне было стыдно рядом с ним, грязным и мятым, но бросить его было уже выше моих сил — назвался груздем… Пока я пытался убедить его, что мы идем в никуда, что там нет гастронома, он, в свою очередь, пытался рассказать мне историю своей жизни:

— Я не бич… Кузьмин Владимир Ильич… В семьдесят восьмом году закончил институт…

Говорил он вяло и медленно, как будто жевал что-то. Фразы его доносились до моего слуха обрывисто, многое не получалось расслышать, или просто речь его была такая несвязная:

— Тогда диплом защитил… А потом уже и кандидатскую защищал…

Вот те на! Неужели кандидат наук?! Но к своему стыду мне было неинтересно это слушать: я пришел к нему с миром и желанием просто накормить, а тут такое, уже подружились, уже за ручку идем до магазина.

Когда же он тоже обнаружил, что тут нет гастронома, то удивился, а я использовал момент, чтобы убедить его присесть на скамейку:

— Вот здесь присядьте, а я пойду и куплю вам пива.

Он согласился и присел, а я пошел почему-то совсем не в сторону гастронома, видимо, я просто растерялся от стыда и такого случая. Пришлось развернуться и снова подойти к нему:

— Там нет магазина. Я сейчас в ту сторону схожу и вернусь.

Купил я ему пива и два пирожка, упаковал все в пакет. Принес, вручил. Он поблагодарил меня, спросил, как меня зовут, попросил открыть ему пиво, потому что сам бы не смог его открыть, и, видимо, хотел еще поговорить о жизни, но я сослался на занятость по работе. Напомнил ему про пирожки в пакете. Он сказал, что съест обязательно, потому что еще ничего не ел сегодня. Я откланялся и ушел.

Такой вот случай со мной произошел сегодня. Видимо, за эту мою корыстную доброту бог послал мне сегодня на работе зарплату. Впрочем, её получили все, но я-то за что? Я вообще нефига такого на работе не делаю, за что можно было бы платить такие деньжищи. Получается, что только за доброту мою святую и сыпятся на меня богатства несметные.

Любите меня, граждане! Целуйте, желательно в пуп.

Красивые люди

Люблю красивых людей, они хорошие. Мальчики, девочки — не важно, главное, чтобы красивые.

Блин, просто смотреть приятно. Сидишь и смотришь на эту красоту и тебе уже ничего не надо больше. А если бы это красивое с тобой еще и заговорило, так вообще вверх удовольствия — снизошло вниманием. Для меня красивые люди почти боги, всегда хочется поболтать с ними и всегда страшно начать беседу первым.

А когда беседа вдруг завязывается, то всегда становится нечем поделиться с красивым человеком, потому что, кажется, все твои слова и предложения выглядят незначительными, глупыми, мелкими и ничтожными. Такие люди, так мне кажется, всегда мыслят каким-то высшими категориями, не доступными для понимания мною, низшим и некрасивым классом.

Люблю красивых людей и мечтаю о том, чтоб их было всё больше и больше — просто посмотреть приятно, какие они молодцы и красавцы!

Задержка зарплаты

Услышал мельком с ящика: «…зарплата не выплачивалась до 2 лет…» Это, блин, жёстко! Чем жили? Как можно 2 года прожить без денег? Я, если без зарплаты останусь хотя бы на месяц, сразу окажусь на улице. Никакого запаса нет и не получается сделать — тратится всё. И каждый конец месяца живём по принципу «Доживем до понедельника». Но 2 года! Героический поступок — прожить это время!

Скорая помощь задавила сбитую пьяным милиционером девочку

Невероятное стечение обстоятельств. Грех, конечно, смеяться, но почему пожарные остались безучастны?

Что самое трудное?

Самое трудное — быть честным.

Закопал собаку

Пару дней назад. В землю. Мёртвую собаку. Её кто-то сбил, она лежала и скулила, пока по ней не проехали второй раз. Скулить перестала.

Я пришел от родителей, узнал про собаку, которую сбили напротив нашего балкона. Вышел, глянул. Стало жалко, что она там лежит посредине и никому до нее дела нет. Собака целая, то есть кишки и мозги на месте. Думаю, надо убрать ее с дороги, пока эти внутренности не оказались снаружи. Сходил домой за фанерным листом (собака была небольшая, кажется, такса, или что-то вроде того), затянул тельце на лист, отнес в придорожную канаву. Оставить ее тут тоже некрасиво — вонять начнет. Сходил к родителям за лопатой (у них свой дом, огород) и закопал собаку.

А лист фанерный сверху положил типа памятника, отметки о том, что здесь не простое место. Хотел ещё написать на листе что-то вроде «Могилы неизвестной сбитой собаки», но было нечем писать. Положил сверху три небольших камня — уже обелиск.

Кстати, закапывал и раньше котят дохлых, кошек дохлых, а вот таких более крупных тел еще не закапывал прежде. Уже какое-то странное ощущение, что закапываешь что-то значительное и более духовное, что-то почти человеческое. Даже мысль такая и промелькнула — будто человека закапываю, потому что тельце тяжелое и габаритненькое.

Вот и всё приключение.

Моя наука

— Моя наука, — учтиво обращаясь к Никите Акинфиевичу, пояснил он, — состоит в том, чтобы уметь одеваться со вкусом, чесать волосы по моде, воздыхать кстати, хохотать громко, сидеть разбросану, иметь приятный вид, пленяющую походку и быть совсем развязану…

Хороший фотограф

Всегда хотел быть фотографом, бегать с фотиком, снимать тысячу кадров, выбирать из них один единственный, зато классный, но когда подумал, что для этого надо будет всегда бегать с фотиком, снимать тысячу кадров и выбирать из них всего лишь один единственный, сразу как-то расхотелось.

Про уродов

Я очень люблю больных людей. Не тех, которые по-настоящему болеют телом, а тех, которые умом забродили, душой, психологией. Бесконечно готов с ними общаться на все интересующие их темы. С нормальными людьми у меня не получается: нам быстро становится скучно вместе и вот мы уже избегаем друг друга. За редким исключением. Но вот с уродами у меня очень теплые и приятельские формы развиваются. Кажется, это потому, что я сам такой же урод, только иногда прикидываюсь под нормального.

Всегда интересны мне их порывы: их желания, их обиды, их радости и слезы. Чем они живут, что обсуждают, на чем ездят, где берут деньги, что смотрят, что едят, пьют и т. д. — все это яростно впитываю своими жадными зрачками и ловлю каждый их жест и помыслы.

Мне интересна причина, источник всего этого помешательства, откуда оно у них берется. Эта самоуверенность, эта возбужденная мнительность и обидчивость по любому печальному пустяку, эти тщетные, но настойчивые попытки воплощения очевидного безумства в жизненные формы.

Я смотрю на них своими, как им кажется, честными глазами и вижу в их глазах искру, божью, сумасшедшую, преступную — не важно. Главное — я начинаю им верить, я зажигаюсь вместе с ними, я с удовольствием вступаю в их игру, как ребенок искренне отдается играм своим. Одно отличие разделяет нас, оставляя рядом, но отбрасывая на разные стороны огромного каньона — мы по-разному верим.

Они верят в свое безумство как в светоч истины только потому, что они страшно одиноки. Этот мир всегда отбирал у них время, место, события, удачу — все, что можно. Надо всем измывался, смеялся, бесчинствовал. Мир принял их справедливо, но они не были готовы. Их не подготовили, к сожалению, к этому миру.

Я верю по-другому. Общаясь с ними, проникаясь их идеями, радуясь вместе с ними, хлопая в ладоши вместе с ними, воспевая ритуальные гимны вместе сними, я понимаю всю глубину их отчаяния, того отчаяния, которого они когда-то знали, но от которого научились недавно прятаться. Я верю вместе с ними в их воздушные замки, бредовые проекты, жаркие идеи. Но верю не так, как им хотелось бы. Одно радует — что они этого не видят, как я вижу их дурман. Я верю в то, что открываясь этому человечку, этому ушибленному и закрытому ото всех на свете существу, который теперь грезит и живет в своем собственном мире, я становлюсь его другом. Настоящим другом, понимаете! И он начинает верить в то, что я его друг. Это не длинный промежуток, это происходит почти мгновение, две-три минуты жаркой и пламенной речи, когда мы смотрим друг другу в глаза и понимаем друг друга на лету, когда и слова-то сами уже не играют той семантической роли, с которой они зачинались.

Но в такие-то моменты, в моменты их открытости и радости, я совершаю главную ошибку, бороться с которой я ещё не научился, — я начинаю выдавать себя. Слишком горячо и яростно я увлекаюсь своими жадными глазами в их идеи. Мне кажется, ещё чуть-чуть, ещё мгновение и я смогу освободить этого человека передо мной из плена его собственного безумия. Но они осекаются на этом взгляде, а я никак не успеваю довершить задуманное.

Согласие — вот, чем их можно исцелить. Понимаете, в чем дело. Они бредят своим безумством из страха, защищаясь им, укрываясь в нем ото всего остального, живя в своем безопасном, против того, что их постоянно угнетало, против справедливого мира. И в тот момент, когда они начинают мне открываться и рассказывать свою историю, свою идею, свои планы, мы вместе загораемся и кружим как мотыльки над алчущим огнем, это безумный, дикий танец в котором я вижу человека уже излеченным, уже нормальным, уже открывшим мне вход в тот мир, который он считает справедливым, где он гражданин, а не земноводное, как в мире нашем, в мире обычных людей.

Так почему же согласие помогает в данном случае. Потому что все мы человеки, и любые, даже безумные идеи зарождают и поддерживают в нас абсолютно идентичные химические процессы. Любовь, страхи, сомнения, воля, упрямство, вера, совесть, уныние, радость, скука, предательство, что угодно — все это одинаково. Одинаково. Одинаково. Нет отличия, есть факторы, влияющие на развитие тела, а вместе с ним и духа. Факторы, именуемые внешним окружением. Все, что нас окружает, все растит в нас индивидуальность. Но изначально и уже впоследствии, невзирая на индивидуальность, психологическая основа у всех людей на земле идентична, ибо она суть порождение от химических процессов. И вот согласие помогает человеку соскучиться. А скука — это потрясающий химический процесс! Нет более лучшего на земле человека, чем человек скучный. Не скучающий, но скучный. Скучающий — это почти тот же симптом безумства. А скучный человек всегда здоров. И вот, когда ты соглашаешься с дебилом, когда потакаешь ему во всем, когда веришь всем его словам, когда он впускает тебя в свой мир, чтобы показать насколько он красив и почему он в нем, — тогда согласие поглощает его и обезоруживает. Он даже двери вам приоткрыл в свой храм безумия — входи! Он показал вам, почему реальный мир ему не подходит и почему он так отчаянно борется за свой. И когда ворота открыты и экскурсия уже совершена, тут главное не переборщить, не переиграть. Потому что огонек перед тем как погаснуть, всегда вспыхивает на короткий мир. И огонек их безумия уже почти затухает и только в последний момент на поверхности появляется мнительность и подозрение. И эти горящие глаза и открытое сердце уже смотрят на тебя по-другому. И если в этот момент твое лицо дико и блаженно — не видать тебе исцеления безумца. На этой фазе обычно и завершались все мои попытки излечения уродов. А вот если довести человека до конца, не дать его последней мнительности и подозрению шанса, то он сам перед собой становится опустошенным. Все! Ему нечего больше рассказать, у него все слова закончились, все битвы позади, врага-то и нет никакого. Вот он один стоит в холодном зале, а вокруг нет никого. Какие враги, какие войны, какая несправедливость? Все гармонично и свято, все спокойно. Все это ужасно скучно! Скучно. Скучно. Трудно человеку быть в скуке. Это значит, постоянно находиться в холодном зале одному, ни битв, ни войн, ни живого общения, нет никого. Не многим это дается.

Рано или поздно человек выматывается в своей скуке, не выносит её и придумывает новые развлечения, но какие они будут — это зависит опять же от окружения. От его временного пребывания в мире реальном.

ВПП (3 глава)

Начало здесь.

В чем заключалась моя служба? Заключалась она в написании всего, что было продиктовано, в рисовании всего, что должно быть нарисовано, в склеивании всего, что поддается склейке. Это были срочные секретные телеграммы, карты, опять телеграммы, опять карты. Особенно радовали учения, которые заканчивались только для того, чтобы можно было начать подготовку к новым.

Учения — это что-то. Это отдельная песня. Но о ней будет позже. Сначала я познакомлю вас с коллективом, в котором мне приходилось существовать.

На момент вступления в ряды штабистов отдела РВиА, я состоял в звании лейтенанта. То есть низший офицерский угодник. Самое минимальное лицо, с которым мне в первое время приходилось тесно контактировать, состояло в чине подполковника. То есть разница ощутимая. Сначала я это чувствовал, хоть никто особо повода и не давал. Ко мне относились как-то по-отечески и, уже немного времени спустя, я стал чувствовать себя неким подобием «сына полка».

Конечно, были и выблядки, но только с других отделов, точнее с одного — с отдела каких-то там канцелярских выслуживаний перед начальством. Они там заведовали всеми бумагами и были, как это законно происходит в бюрократии, «сверху». Все бегали к ним, пригибаясь за пару метров до их кабинетов в три погибели, чтобы те чувствовали себя корольками и позволяли себе выписывать нужные бумажки, которые, между прочим, обязаны были выписывать. В общем, то был весьма развязный отдел, который, уверен, переживет всю армию и закроется только тогда, когда будет продан последний танк.

В моем отделе было тихо и спокойно. Хотя это можно было понять только после пристального осмотра. Внешне мы выглядели чуть ли не самыми унылыми рабами этой здоровенной махины, имя которой Армия. Мы всегда уходили позже всех с работы, причем нередко приходилось оставаться и на ночлег, и нередко приходили раньше остальных, чтобы успеть доклеить, дописать, дорисовать. Как вы уже поняли изначально, работа в штабе армии состоит только из макулатурной деятельности.

В нашем отделе было, если не ошибается память, 8 мальчиков + 1 я и штуки 3 девочки. Мальчики — это подполковники + 2 полковника, девочки — это дамы, которым немало за 30 лет. Два полковника — это начальник РВиА армии и начальник штаба РВиА армии. Благодаря инициативе последнего, я и оказался в общем числе служащих отдела.

Что из себя представлял начальник РВиА армии? Следующая фраза не относится лично к нему, она скорее обобщающая. Так вот, мне кажется, что как только человек получает заветную третью звезду на погоны, он теряет одно из полушарий мозга. Так со всеми. Сколько я их видел (а их в штабе было очень много), наблюдал со стороны, даже — о, ужас! — общался с ними, столько одинакового впечатления они и оставили внутрь меня.

Они могут отличаться друг от друга в мелочах: в стиле общения, в юморе, в гневе. Но они всегда в страхе за то, что есть кто-то выше, что есть те, у кого только одна звезда, но она повесомее их трех. Этот страх проникает к ним в голову и выедает половину мозга. Он селится в том месте, где теперь пустота и чувствует там себя вполне сносно. Именно этот страх порождал многое, что выливалось в бессонные ночи, в составление и разработку никому не нужных смех, планов, карт, отчетов, в бестолковую и бессмысленную работу.

Полковник Новиков. Он ощущал себя великим, массивным, монументальным, и это, действительно, было так, в физическом смысле. Он даже говорил не всегда, чаще отмалчивал промежуток времени, как это делали известные политики прошлого, полагая, что в их паузах кроятся великие смыслы и давление на окружающих.

Он молчал и все молчали. Чтобы молчание не перерастало в комизм, он хмурил брови, сосредотачивал взгляд на каком-либо предмете, а потом неожиданно спрашивал какую-то херню, про которую в данный момент тяжелого времени никто и думать не собирался. Это была его фишка, если я правильно понял. Напрячь всех, пусть поджилки трясутся, а потом отпустить напряжение или перевести его в другое направление, в общем, немного спустить пар. Но только для того, чтобы потом снова вернуть расчувствовавшихся в нужное русло и снова включить «театралку», с ее паузами, хмурыми бровями и сосредоточенным взглядом, в котором творились самые нужные мысли всех времен последнего тысячелетия. А может быть, это действительно была работа мысли, но мысли тяжелой, неповоротливой, смущенной и потому на выходе нередко смешной.

По сути, его работа состояла в том, чтобы донесть сверху указание и распределить его между нижними. Он был проводником, светочем, который сеял мудрость между нами, невеждами. Правда, зачастую выходило так, что этот светоч светил не теми фосфатами и во избежание бреда брал с собой на заседания кого-нибудь из более сноровистых и сообразительных подчиненных. Полагаю, он даже не стеснялся этого.

Распределив между подчиненными очередной массированный удар сверху, он удалялся к себе в кабинет и, кажется, получал удовольствие от одиночества. Иногда он выходил оттуда и аккуратно интересовался, как идут дела. Периодически я бегал для него в близлежащий магазин за сушками, которые он любил.

Еще он, случалось, делал попытки что-то где-то контролировать, ругался (кстати, ругался не так часто, было видно, что ему это не нравится, по правде говоря, ругаться он не умел), хмурил брови, многозначительно молчал, ожидая решения от тишины, и снова оставался один.

Когда работы были завершены к сроку, что зачастую было невозможно сделать, он брал с собой одного из подполковников и уходил на очередную раздачу пиздюлей сверху. Не думаю, что он там что-то ощущал, скорее всего, доставалось его приближенным. Почему доставалось, если работы были выполнены? Потому что это армия, сынок. Здесь есть только виноватые, умных нет.

Продолжение следует...